30 июня 2010 г.
http://www.polit.ru/research/2010/06/30/lvovsky.html
Прошедший год ознаменовался небывалым всплеском как государственных инициатив в области детской политики, так и общественной реакции на эти инициативы. С одной стороны, громкая кампания по возвращению в Россию детей от смешанных браков россиян с иностранцами и новые проекты, связанные с ювенальной юстицией, а с другой, рост и ужесточение детской преступности порождают кризисную ситуацию: как власть, так и общество испытывают, сталкиваясь с проблемами детства и семьи, растерянность, непонимание и страх, что не способствует решению проблем. «Полит.ру» публикует статью Станислава Львовского, в которой автор анализирует состояние детской политики в России и рассуждает о том, почему в этой сфере у России по-прежнему нет эффективных решений. Материал опубликован в новом номере журнала «Pro et Contra» (2010. № 1-2), издаваемом Московским Центром Карнеги.
Прошлый – 2009-й – год в России ознаменовался всплеском государственных инициатив в области детской политики, а также заметной общественной реакцией на такие инициативы. «Наступление» велось практически по всему фронту: от борьбы с детской порнографией (в Госдуму был внесен[1] законопроект, предполагающий уголовную ответственность за хранение материалов подобного рода) до ювенальной юстиции (пилотные проекты запущены в двадцати регионах). По вопросам детской политики часто и неожиданно резко стал высказываться российский президент Дмитрий Медведев. Примечательно, что в отличие от многих государственных инициатив, не вызывающих в нынешнем апатичном российском обществе какой-либо реакции, публично объявленные действия в рассматриваемой области вызвали широкий отклик, часто непредсказуемый: так, ура-патриотическая государственная кампания по возвращению в Россию детей от смешанных браков российских и иностранных граждан, достигшая своего апогея в крайне показательном деле Сандры (Александры) Зарубиной, увенчалась созданием чуть ли не общественных комитетов – и в Португалии, и в России, – призванных содействовать возвращению девочки в Португалию (мы подробнее остановимся на этой истории ниже). После такой общественной реакции упомянутая кампания быстро сошла на нет. Пилотные проекты в регионах, связанные с ювенальной юстицией, породили также далеко не однозначную реакцию: наиболее яростное противодействие им исходит от правоконсервативного фланга и возглавляется церковью, однако, например, сообщество против ювенальной юстиции в LiveJournal было создано пользователем fritzmorgen[2] – постоянным автором журнала «Русский пионер», приближенного к Администрации Президента РФ.
Инициативы российского государства в борьбе с педофилией в целом находятся в русле движения мирового законодательства к ужесточению в этой части, однако и тут имеются любопытные особенности. Данная тема в России стала (наряду с борьбой против детской порнографии) одной из немногих площадок консолидации «системных» политических сил буквально по всему спектру. Партии хором требуют всё большего ужесточения репрессивных мер, Общественная палата РФ выступает за введение химической кастрации педофилов, Сергей Миронов предлагает давать за подобные преступления пожизненное заключение, а Госдума рассматривает закон, полностью отменяющий условно-досрочное освобождение для осужденных по соответствующим обвинениям. Исполнительная власть, надо признать, пока сдерживает[3] рвение правоохранительных органов и законодателей, но общество явно готово поддержать и куда более суровые меры. Так, после истории с бывшим боксером Александром Кузнецовым, забившим до смерти человека, напавшего на его сына[4], общество в целом поддержало суд Линча – возникли даже общественные комитеты в поддержку спортсмена. Когда выяснилось, что Кузнецов – рецидивист, его поддержка снизилась, однако суд все равно назначил ему весьма мягкое наказание (два с половиной года строгого режима), – особенно если принять во внимание тот факт, что осужденный сам и был единственным свидетелем попытки нападения на его ребенка.
История с Кузнецовым – не первая, в которой российские граждане выражают позитивное отношение к самосуду в тех случаях, когда речь идет о детях-жертвах. Точно такая же реакция, к тому же поддержанная государственной пропагандистской машиной, имела место и при возвращении на родину Виталия Калоева, убившего швейцарского авиадиспетчера, ответственного за катастрофу над Боденским озером 1 июля 2002 года. Калоев, чьи жена и дочь погибли в этой катастрофе, посчитал, что суд отнесся к виновнику чересчур благосклонно и 25 февраля 2004 года собственноручно зарезал диспетчера Петера Нильсена. Калоев был освобожден досрочно, прокремлевские молодежные движения встречали его в аэропорту как героя, а позже он был даже назначен заместителем председателя Комитета по градостроительству и архитектуре в правительстве Республики Северная Осетия – Алания.
С другой стороны, массмедиа исправно снабжают читателя статьями c заглавиями «Школьники четвертого и седьмого классов заживо вскрыли пенсионера, чтобы понаблюдать за работой внутренних органов» или «Школьники изжарили бомжа на Вечном огне в самом центре города», а МВД не менее исправно выражает обеспокоенность ростом детской преступности [5].
Эти и многие другие события порождают информационный поток, подробный анализ которого не входит в задачу данной статьи, однако общее ощущение от него может быть описано довольно кратко: очевидно, что и власть, и общество испытывают, сталкиваясь с проблемами детства и семьи, растерянность, непонимание, страх и сильную тревогу. Этот набор эмоций образует худшую из возможных основ для принятия рациональных решений. Пока все происходящие трансформации законодательства находятся в целом в рамках общественного консенсуса. Однако противоречивость объекта действий (то есть ребенка), который оказывается одновременно и чудовищем, не ведающим добра и зла, и предельно беззащитным существом, которого следует всеми силами ограждать от недобросовестных родителей, педофилов, растлевающего влияния Запада, наркотиков и бог знает чего (и кого) еще, в сочетании с давлением общества, требующего принятия самых решительных мер, делает нынешнюю ситуацию крайне неустойчивой. Общество (а за ним и государство) постоянно рискует сорваться в истерику.
Дело Сандры
Дело Сандры (Александры) Зарубиной, переданной португальским судом ее биологической матери Наталье Зарубиной, является в некоторых отношениях центральным «детским случаем» прошедшего года: в этом деле сошлись почти все аспекты соответствующей проблематики. Напомним вкратце суть дела. Наталья Зарубина находилась на территории Португалии в качестве нелегального иммигранта. Там она встретила гражданина Украины Георгия Циклаури, от которого и родила дочь. Через некоторое (весьма короткое) время Зарубина написала расписку, в которой отказалась от ребенка, а португальский суд передал опеку над девочкой семье Жоау Пиньейру и Флоринды Виейра, которые и воспитывали Сандру до начала 2009 года. Затем суд принял решение о депортации Натальи Зарубиной, а поскольку согласно португальскому законодательству нельзя депортировать мать отдельно от ребенка, Сандру «вернули» на родину.
В Португалии это решение суда вызвало возмущение общественности – вплоть до того, что прозвучали глухие обвинения судьи в коррумпированности. Была образована некоммерческая организация «Сандра», целью которой было заявлено возвращение девочки в Португалию. Врач-невролог русского происхождения Александр Афанасьев, инициировавший создание ассоциации, даже публично сжег свой российский паспорт, сообщив, что отказывается от двойного гражданства[6].
Как правило, европейские суды в подобных случаях склонны передать ребенка родителю, живущему в Европе (см., например, предшествовавшую сюжету с Зарубиной не менее громкую историю Ирины Беленькой, делившей ребенка с французским мужем до тех пор, пока французский суд не встал на его сторону и не начал уголовное преследование его бывшей жены). Это объясняется не целенаправленной политикой европейских стран – тем более что в большинстве этих стран судебная власть вполне независима, – а скорее сложным сочетанием факторов, включающим в себя и отличные от российских семейное законодательство и практику правоприменения: так, мы знаем, что случаи передачи родительских прав отцу, а не матери в российских судах единичны, а в Европе и США это обычное дело. Играет свою негативную роль и неблагоприятный (соответствующий или не соответствующий действительности – в данном случае не обсуждается) образ России в глазах европейцев, в частности, как страны, в которой нет независимых судов. И наконец, нельзя сбрасывать со счетов иной подход к правам ребенка, подразумевающий сравнительно большее, чем в России, значение этих прав в конфликтных ситуациях. Именно поэтому решение европейского суда вызвало в случае с Зарубиной такое недоумение в Португалии. Кажется, не обошлось и без прямого политического давления: по крайней мере, девочка (небывалое дело!) была передана вице-консулу российского посольства непосредственно в зале суда.
Российская пропагандистская машина работала все это время на полных оборотах, превращая дело из заурядного для европейской юстиции случая в показательные патриотические выступления на тему «русские дети должны жить в России». В новостных программах рассказывали о том, как российское государство защитило несчастную мать, у которой едва не отняли ребенка, но благодаря дипломатическим усилиям российской стороны справедливость восторжествовала и т. д. Сутью кампании было представление нелегальной жительницы Португалии в виде архетипической для советской пропаганды фигуры Родины-Матери. Зарубина предстала зрителю в качестве символа новейшей России, сперва мыкавшей горе на чужбине (читай – в попытках усвоить западную ценностную систему), хлебнувшей горя, чуть не потерявшей ребенка (читай – будущее), но благополучно вернувшейся на родину благодаря опеке Правительства, выступающего здесь в качестве отеческой, патерналистской фигуры. Такую же линию пропаганда пыталась проводить и в других случаях (Элиза Андре, дочь Ирины Беленькой, «похищение» Антона Салонена), но там дело осложнялось наличием отцов, не позволявшим развернуть метафору в полную силу. Циклаури же, отец Сандры, отсутствовал в картине с самого начала.
Весь сюжет казался поначалу невероятно выгодным с пропагандистской точки зрения, по крайней мере, у девочки, в отличие от дочери Ирины Беленькой Элизы или от Антона Салонена, не было европейского отца, чьи права хотя бы теоретически следовало учитывать. Дело, однако, обернулось совсем иначе.
Резким поворотом в истории с матерью и дочерью Зарубиными мы обязаны съемочной группе телеканала НТВ, освещавшей «возвращение» девочки в Россию (о возвращении тут можно говорить только в кавычках, так как девочка родилась в другой стране; термин «репатриация» был бы более подходящим, но его в проправительственных медиа, насколько мне известно, никто не употреблял). На бравурный патриотический текст корреспондент телеканала наложил – то ли сознательно, то ли по недосмотру – совершенно не подходящую для торжественного случая картинку: Наталья Зарубина грубо обращалась с ребенком, прямо в эфире было продемонстрировано, как она дала Сандре подзатыльник. Кроме того, судя по несвязной речи, Зарубина была пьяна.
На этом месте машина дала сбой, и суггестивное отождествление Зарубиной с Родиной-Матерью обернулось против авторов пропагандистской кампании. Сюжет быстро оказался на YouTube и вызвал бурю возмущения в русской блогосфере. Возмущение это, с одной стороны, вылилось в сбор подписей за возвращение Сандры в Португалию, а с другой – в ряд дискуссий, обнаживших отсутствие общественного консенсуса в подобного рода вопросах. В основном участники полемики осуждали португальский суд, принявший решение о депортации, и российское государство с его пропагандистским шоу. Раздавались между тем и отдельные голоса, справедливо предлагавшие рассматривать проблему в более широком контексте: а что, если бы на месте португальских опекунов были российские, но просто более благополучные? Что, если бы проблема не осложнялась тем фактом, что к моменту депортации в Россию Сандра в культурном смысле уже не была русской девочкой (ребенок говорил только по-португальски)? Что, если бы в России девочку ждала не деревенская жизнь в доме без центрального отопления, а лучшие условия? Реакция блогосферы на дело Зарубиной важна именно в этих двух аспектах.
Во-первых, оказалось, что когда речь идет не об абстракциях, а о конкретной девочке, которая полчаса плачет в машине приемных родителей и говорит прямо, что не желает возвращаться в Россию, обычный для российского информационного поля садистический импульс отступает, и на смену ему приходит пусть эмоциональное, необдуманное, но требование руководствоваться интересами ребенка. Это чуть ли не первый прецедент подобного рода за последние несколько лет, свидетельствующий, на наш взгляд, о падающем доверии к государственной пропаганде и об определенном повороте части общественного мнения.
Во-вторых, важно и то, что нашлось достаточное число трезвых голосов, готовых пойти дальше и рассмотреть проблему системно, выйти на уровень обобщающих рассуждений о степени допустимости государственного вмешательства в приватную сферу, какой является семья. Именно эта проблема окажется ключевой в спорах о ювенальной юстиции, которые наберут силу к концу года.
Дело Зарубиной оказалось, хочется думать, последним громким казусом подобного рода (хотя уже сейчас складывается не совсем понятная ситуация вокруг Инги Рантала[7], живущей в Финляндии гражданки России, у которой органы опеки отобрали ребенка, правда, пропагандистский накал несравним с прежними случаями). Уж слишком плачевны для всех без исключения действующих лиц оказались его результаты. О самой Сандре говорить излишне. Наталью Зарубину то и дело привлекают к ответственности[8] за ненадлежащее отношение к воспитанию детей, дебоширство и пьянство. Реальным опекуном девочки оказалась ее бабушка, отвергнувшая[9] летом прошлого года предложение о переезде всей семьи в Португалию. Об ущербе, нанесенном репутации российских властей, вводивших португальскую сторону в заблуждение относительно условий, в которых предстоит жить девочке, не приходится и говорить. Трудно представить себе, что еще хотя бы один процесс подобного рода за границей закончится в пользу родителя – гражданина России.
О том, что подобные дела решено пока не использовать в пропагандистских целях, косвенно свидетельствует, например, то, что инцидент с Антоном Салоненом, которого его отец Пааво Салонен вывез при содействии сотрудника финского консульства из России полулегальным (законным с финской точки зрения, но незаконным – с российской) способом, а также обещавший стать не менее громким случай Бориса Дробачевского, вывезшего в Израиль своего шестилетнего сына Яна, были спущены на тормозах 1[10]. Поутихли в последнее время и споры о проблеме усыновления детей иностранцами, время от времени подогревавшиеся сообщениями о гибели таких детей в тех или иных бытовых обстоятельствах. Напомню, что после того, как в июне 2008 года в США погиб двухлетний Дмитрий Яковлев, оставленный приемным отцом на солнцепеке в закрытой машине, в российских медиа и блогосфере прокатилась волна возмущенных откликов откровенно антизападного характера, а Министерство образования и науки РФ закрыло некоторые организации по усыновлению[11]. Однако вопреки предложениям представителей общественности, среди которых оказался, в частности, писатель Сергей Лукьяненко, процесс усыновления российских детей иностранцами продолжается, а в том, что касается именно США, двусторонняя комиссия готовит проект отдельного международного соглашения в этой сфере. Более того, последний сюжет подобного рода – гибель семилетнего Ивана Скоробогатова от рук американских усыновителей, вызвал весьма взвешенную реакцию. В частности, в «Ведомостях» появилась редакционная статья «Учет слезинок»[12], основной смысл которой сводится к тому, что российским политикам и новому детскому омбудсмену следовало бы обращать больше внимания на гибель детей в России.
Дело Зарубиной обнажило два важнейших проблемных узла в сфере отношения российского государства и общества к детям.
Первый – стремление государства использовать проблемные случаи в целях пропагандистской консолидации нации на основе антизападных настроений. Это, разумеется, всего лишь частный случай более общего подхода к правам личности. Важно, однако, что сопротивляемость общества такой деятельности оказалась, что удивительно, выше ожидаемой. В принципе тот же подход государство демонстрировало и в случае усыновления российских детей иностранцами – но, к счастью, в основном на уровне риторики. Конкретные действия ограничивались некоторым ужесточением правил, закрытием отдельных организаций, но общий подход к процессу остается (сравнительно с запросами радикальной части общественности) довольно мягким. Жесткость на уровне риторики, пожалуй, была характерна и для случаев с детьми от смешанных браков, – однако дело Зарубиной показало, что общество, собственно, и готово принять только риторическую жесткость[13].
Второй узел – степень допустимости вмешательства государства в жизнь семьи и вообще в частную жизнь. Россия только что столкнулась с теми вызовами в этой сфере, с которыми западным странам пришлось иметь дело еще в 1930е годы, на волне массовизации общества и распада (в той или иной степени) традиционных структур – семьи, малых территориальных сообществ, церковных приходов и т. д. Этот ключевой для определения приоритетов политики в области детства аспект мы рассмотрим ниже.
