14—16 лет — возраст, когда одни полны самых радужных надежд, а у других идет под откос вся жизнь. Каждый год в России за тяжелые преступления к уголовной ответственности привлекается 150 тысяч подростков. Но за словами “кража” и “разбой” могут стоять истории о многолетней нищете, побоях, голоде, родителях-алкоголиках. Отсидев два-три года, подросток возвращается в ту же среду, которая привела его к преступлению. В результате каждый третий снова идет воровать... Можно ли разорвать этот круг? Да. Выход называется — ювенальная юстиция.
“Когда мне было семь лет, маму посадили в тюрьму. Папа сильно издевался без мамы, все время пьяный был. Один раз закрыл нас в сарайку и не кормил три дня. Там были крысы, я потом даже заикалась. А потом папа нашел мачеху, и она сказала, чтобы он меня в детский дом отдал. А я часто убегала оттуда, что мне там делать? Только вот есть все время хотелось”.
Это — из воспоминаний 15-летней Тани. Первый срок — год условно — ей дали в 2005-м за взлом соседского дома и хищение двух банок солений. Во второй раз она ограбила одноклассницу. На отнятые деньги набрала в сельпо макарон и подсолнечного масла. Теперь Таня попала в воспитательную колонию для девочек. Ее папа на свободе, мачеха на свободе, даже крысы на свободе в своей “сарайке”. А Таня вернется домой, только когда ей будет 18. И снова — папа, мачеха, крысы…
“Исправление невозможно без изоляции”
Ане Неверовой (фамилия изменена) было 16, когда ее осудили на два с лишним года колонии за 0,23 грамма наркотика, купленного на дискотеке, а потом проданного.
Психолог Марина Поливанова, много лет работающая с малолетними заключенными, написала в ее характеристике: “Шок от пребывания в тюрьме и в колонии может спровоцировать личностный надлом и навсегда лишить Аню возможности нормального будущего и полноценной интеллектуальной, эмоциональной и социальной жизни”. Но судья Ларина из Таганского райсуда вынесла другой приговор: “Суд, безусловно, учитывает ее несовершеннолетний возраст, положительные характеристики с места работы и учебы, ее раскаяние в содеянном. Вместе с тем суд также учитывает особую тяжесть содеянного… Должного контроля за поведением и времяпровождением подсудимой ее родители не осуществляют… Суд считает, что исправление подсудимой невозможно без изоляции от общества…”
— А судьям все равно, — говорит Марина Поливанова. — Они не бывают в колониях. Они не ведают, как девочки ТАМ живут...
Лишние колготки — ценность
Таня провела в СИЗО почти полтора года. “Человек, когда заезжает на тюрьму, не исправляется, а озлобляется, — говорит она. — Потому что сотрудники изолятора постоянно кричат, за каждую мелочь — в карцер... Там шконарь поднимают, забирают матрац, одеяло, подушку: ходишь или сидишь на бетоне целый день — там ничего нет. Просто из бетона два стула”.
После приговора и тюрьмы — этап до колонии. Везут “столыпинскими” вагонами с зарешеченными отсеками-купе, в каждом из которых порой бывает до 15 девушек. В туалет зачастую выводят один раз в день, а иногда не выводят вообще. В таких вагонах возили арестантов еще сто лет назад. Этап может длиться несколько месяцев...
После СИЗО и приговора — колония. Иногда воспитатель колонии — первый, кто внимательно и уважительно отнесется к девочке. Но как можно остаться нормальным человеком, если подростку предоставляется всего около часа личного времени в день? Воспитательные колонии — это предельная регламентация и милитаризация жизни, даже больше, чем у взрослых. Ночь — в общих комнатах на 50 человек, подъем и отбой по звонку, передвижение по территории от одного здания до другого строем, часто со строевой песней.
— Они смешные, дети совсем, — рассказывает Марина Поливанова. — Им хочется выделиться, накраситься, например. А в колонии им не хватает самого элементарного. Шампунь, лишние колготки — все это ценность. Если у тебя это есть — ты авторитетный человек. Если у девочки нет куска мыла — она никто. А так бывает очень часто, если ничего не передают с воли.
Два года за украденные ботинки
“У моей матери вместе со мной 7 детей. Я осуждена за кражу: залезла в магазин и похитила продукты питания. Я не могла смотреть на голод моей сестренки и братиков, в тот день мы ничего не ели, кроме воды из-под колонки. Поначалу я все время где-нибудь работала — собирала бутылки, а потом их сдавала, собирала ягоды, грибы, был огород. Но этого не хватало. И я втихаря от матери воровала, а ей говорила, что заработала”. (Снежана М., 16 лет.)
— У большинства девочек в колониях — страшные судьбы, — говорит Марина Поливанова. — Мама повесилась, бросилась под электричку, папа умер, попал под трактор… — обычные истории. В лучшем случае — папы не было, мама болеет, пьет. И даже после факта преступления этими детьми никто не занимается.
Эти девочки росли на глазах сотрудников отделов опеки и ПДН. Но очень часто и они, и участковые, и сотрудники детдомов сами просят судей упрятать таких девчонок “на подольше”. Трудные они. Опасные. Без тормозов. Но с ними никто не работает даже после освобождения. Бывает, что девушку приговаривают к условному сроку. В этом случае надо регулярно отмечаться в уголовно-исполнительной инспекции. Но им недостаточно хорошо объясняют, как это важно. Девушка пропускает — срок меняют на реальный, и она может отправиться в колонию на два года за украденные ботинки.
