О. Зыков,
президент Фонда НАН,
эксперт Совета при Президенте РФ
по содействию развитию институтов
гражданского общества и правам человека.
(Материал подготовлен на основе интервью
О. Зыкова редакции журнала "Неволя",
февраль 2005 г.)
По своему базовому образованию я врач. Постепенно, личностно и профессионально эволюционируя, я подошел к пониманию того, что основные причины детской наркомании, детской преступности, беспризорности сопряжены с нарушением прав детей. Занимаясь проблемами детской наркомании, осмысливая, какие технологии можно использовать в цивилизованном государстве, чтобы решать эти проблемы, я понял: не создавая системных механизмов защиты прав ребенка, даже приступить к решению проблемы асоциального поведения детей невозможно. Это ведь очень простая и очевидная жизненная логика. И почему только люди, представляющие то или иное ведомство, не хотят задумываться...
Когда ребенку плохо в семье (что не обязательно связано с физическим насилием, чаще – с насилием психологическим), когда его не замечают (а ребенок воспринимает это как насилие), он уходит из семьи, не обязательно в прямом смысле слова, но личностно. Семья перестает на него влиять. Главная задача любого ребенка – явить себя миру, выстраивая вокруг себя различные системы взаимоотношений, не быть белой вороной. При этом в своей микросоциальной иерархии он должен обязательно подниматься все выше и выше, а значит, должен соответствовать определенным ценностям.
И вот он уходит в свой микросоциум – на улицу. Улица предлагает свои сюжеты: он может совершить правонарушение, сам подвергнуться насилию, сесть на иглу или просто болтаться. Однако все это вторично, первична – проблема семейного насилия, это ключевая проблема.
Для меня совершенно очевидно: сегодня наше общество в отношениях с ребенком вовсе не ищет способы защитить его права, напротив, оно постоянно создает дополнительные технологии насилия. Что предложило общество (конечно, это было сделано чиновниками), чтобы решать проблему детской беспризорности? Построить кадетские корпуса, а внутри них детей построить. При этом ведь понятно: чем более закрыта система, тем это более питательная среда для насилия. Не прошло года, полутора или двух, и там начинает расцветать насилие, прежде всего сексуальное насилие.
Ответом на насилие может быть только развитие правовых технологий. Конечно, мы не имеем права произвольно вмешиваться в судьбу семьи. Но мы обязаны вмешаться, когда у семьи нет ресурса, чтобы решать собственные проблемы. Значит, надо выработать некую технологию, когда будет возможно реагировать уже на первые сигналы неблагополучия, найти правовой механизм, который обеспечит вмешательство в семью ровно тогда и настолько, когда и насколько мы будем иметь на это право. Отправной точкой в таком случае должно являться неблагополучие ребенка и риск того, что ребенок в результате этого неблагополучия будет вырастать социально, личностно, психологически, нравственно несостоятельной личностью. Это невыгодно обществу. Обществу выгодно, чтобы ребенок становился полноценной личностью в социальном, нравственном смысле, был способен реализоваться. Кстати, в том числе, стал и экономически состоятельным.
Пока же логика нашей судебной системы категорически не учитывает интересы общества. Традиционное для нас тоталитарное понимание справедливости – наказание виновного: "вор должен сидеть в тюрьме". Это относится как к взрослым, так и к ребенку. (Я категорически не согласен с этим штампом. С точки зрения общества гораздо более приемлема формула "вор должен перестать воровать", и это не значит, что он при этом должен сидеть в тюрьме.) В отношении ребенка этот подход категорически не правилен. Почему надо исходить из убогой дихотомии: или дать ребенку условное наказание (ты не совершил пока ничего чудовищного, иди еще погуляй), или посадить его в тюрьму (ты бабушку убил...)? В первом случае ребенок воспринимает судебное решение как безнаказанность, что провоцирует его на повторное правонарушение. Во втором случае – в зависимости от того, сколько он просидит в тюрьме, – он воспримет уголовную ментальность, идеологию насилия, ведь в тюрьме и нет ничего другого. Естественно, пафос насильника он будет нести в общество, он будет неотъемлемой компонентой его личности. Это мы сделали его насильником... Ведь насильниками не рождаются, насильниками становятся. Даже если существуют какие-то "генетические предпосылки" к правонарушению, – даже в этом случае насильниками становятся, коль скоро общество не выработало профилактические механизмы (только не такие, как в гитлеровской Германии!), которые учитывают природу этой предрасположенности. Однако наше общество никак не реагирует ни на какие, будь то генетические, психологические или социальные предпосылки, – пока не совершено преступление.
Я вообще не верю, что можно взять и поменять ментальность без включения определенных технологий – информационных, организационных. Так не бывает. Но сами бюрократические технологии, если они не основываются на определенных ментальных процессах, тоже ничего не стоят. Закон должен появиться ровно в тот момент, когда жизнь подвела к тому, чтобы этот закон был написан. Закон должен подкреплять нашу эволюцию, но первична все-таки наша эволюция. Конечно, закон должен быть написан и принят, иначе эта эволюция не будет закрепляться технологически.
С ювенальной юстицией как раз это и происходило. Проблема ювенальной юстиции – прежде всего ментальная проблема. Вся наша жизнь, а судебная система – это стержневой технологический элемент нашей жизни, отражает наши ментальные проблемы. Решать их через поиск виновного и наказание виновного – репрессивный стандарт мышления. И наша судебная система абсолютно репрессивна в своей идеологии и своей технологии. Ювенальная юстиция – антипод этого репрессивного мышления. Именно с сопротивлением ментальной основе ювенальной юстиции мы и столкнулись.
На мой взгляд (и в этом я присоединяюсь к точке зрения Тамары Георгиевны Морщаковой), ювенальная юстиция – самое первое звено перемен в судебной системе. В силу разных причин: здесь речь идет о детях, а детей "не надо обижать", нам близок пафос позитивного, а не репрессивного отношения к ребенку. Но "не жалеет" ребенка не только наша судебная система, мы все его не жалеем: до того момента, когда уже терпеть невозможно, когда он "бабушку убил", мы просто ничего не делаем... И этим провоцируем ребенка на то, чтобы он все-таки "убил бабушку".
Не надо играть в жалость, а потом сажать на десять лет. Посадив ребенка на десять лет, мы никак не соблюдаем интересы общества. В интересах общества, повторю, сделать ребенка во всех смыслах состоятельным членом этого общества. Чтобы человек работал, "плодился, размножался", деньги зарабатывал и налоги платил.
В прежнем и сегодняшнем (по сути, советском) подходе к ребенку меня не устраивает ни философия, ни технология. Для меня ребенок – это субъект реабилитации, личность, и главный инструмент реабилитации – мобилизация этой личности. Даже если это личность не очень-то развитая, у нее есть свой ресурс. В советское время все мы были объектами, объектами репрессивной манипуляции. Сегодня наша судебная система именно в этой парадигме и существует, касается ли это взрослых или детей. Пока правонарушение не достигло определенного уровня, репрессивная машина просто не срабатывает, если же человек перешел границу – он становится простым объектом для репрессии.
Идеологией ювенальной юстиции является рассмотрение ребенка как личности, а следовательно, как имеющего свой ресурс. Некоторые рассматривают ювенальную юстицию как некую дополнительную вседозволенность. Но этот взгляд – просто вторая сторона того же самого репрессивного мышления. Ребенок же нуждается во внимании с позиции диалога с ним как с личностью – и в обществе, и в семье. Родители часто не понимают, что ребенок не готовится к жизни – он уже живет. И он нуждается в том, чтобы вечером с ним поговорили о его проблемах, которые для него не менее актуальны, чем для взрослого человека свои. Когда все сводится к тому, чтобы выдать ему денег, накормить и т.д., когда нет понимания, что ребенок является личностью, – и возникают проблемы. Они вырастают из неуважения к ребенку как к личности.
