Однако первичным звеном является суд. Именно его надо менять в первую очередь, сделав так, чтобы там появились люди и технологии, способные понять природу криминального поведения ребенка, защитить ребенка, когда в этом есть необходимость, понять, что и как надо менять в системе в целом. Причем, не обязательно глобально (хотя иногда можно и до глобального дойти). Например, для меня, как уже для многих, очевидно, что интернатная система – это плохо. Оттуда выходят социальные уроды. При этом в некоторых территориях интернаты для сирот закрывают – в Самарской области, в Пермской области, – а где-то их продолжают строить, вкладывать деньги. Кстати, элитарная система интернатов тоже порочна. Я читал исследование об элитарных заведениях Великобритании – там процветает насилие над детьми. Похоже, сама интернатная система порочна. Коллективное воспитание не позволяет ребенку в дальнейшем стать личностью.
Вот сегодняшний пример: какой-то идиот-чиновник в Северном Бутове додумался давать квартиры сиротам в одном и том же подъезде. То есть все они из интерната переезжают в один подъезд... Получается большой интернат, где процветают насилие, безобразия, слабоумие. Если ребенок не знает, почему чай сладкий, а помидоры сначала бывают на грядке, он не может нормально жить в мире. А уж тем более не может оперировать деньгами, быть ответственным – у него нет ответственности, у него коллективная ответственность. В том подъезде открытые двери, сплошное пьянство: в этом Бутове уже не домами, а улицами пьют. Потому что туда стекаются разнообразные асоциальные личности. И базовым элементом этого асоциального сообщества являются люди, которые не имеют опыта семейного воспитания, они воспитывались в коллективе.
А ведь когда ребенок воспитывается в интернате, то государство на него тратит на одну треть денег больше, чем если бы он был передан в опекунскую семью. При этом в опекунской семье у него появляется шанс стать личностью. А в интернате у него никакого шанса нет (конечно, есть исключения).
Если бы существовал ювенальный суд, то по цепочке разбирательство дошло бы до Верховного ювенального суда, и он принял бы судебное решение о том, что интернат – это плохо и экономически невыгодно, то есть у нас был бы инструмент, с помощью которого можно решать проблемы.
Ювенальный суд понимает, что базовая ценность – это семья. Поэтому задача суда, скажем, совсем не в том, чтобы наказать папу, который бьет ребенка, а постараться увидеть ресурс в этой семье. И если там есть какой-то ресурс, адресоваться к этому ресурсу. Суд примет в этом случае решение, адресованное к данной семье. В зависимости от ресурсов – возможны самые нестандартные и самые неожиданные решения. Но решение должно быть предметным и технологичным, опираться на социальные технологии.
Сегодня у нас появились эффективные технологии работы с семьями. Социальный работник, приходя домой к ребенку, знает, как он должен себя повести, что он должен сказать. Говоря о социальных работниках в ювенальной системе, я имел в виду увязку между судебным решением и реабилитационным процессом. Сам по себе ювенальный судья не решает никаких проблем. Он только закрепляет те рекомендации, которые готовятся для него социальными работниками, и эти же социальные работники отслеживают судьбу судебных решений. Основные элементы такой службы уже есть во многих регионах.
В книге о программе "Ребенок дома" [Социальная работа с несовершеннолетними. М., Российский благотворительный фонд "Нет алкоголизму и наркомании" (НАН), 2000], которую также выпустила наша организация, описаны, например, технологии организации коррекционной работы, начиная с улицы. Как организовать коррекционную работу на улице – это вопрос технологии. Как социальный работник должен быть при этом одет, что при этом должен думать...
Существует этика социальных работников. В этой же логике развивается вся концепция реабилитационного пространства, выстраивается весь технологический ряд – начиная с уличной социальной работы и заканчивая тюрьмой. Формы работы с трудными детьми или с детьми группы риска, как я говорил, могут быть самые неожиданные. Например, из наших предложений – реабилитационный театр, реабилитационные клубы, программа "Перекресток", программа "Вызов" (экстремальный туризм), кстати, по нашему опыту, очень эффективная (эмоциональные выплески через физические сверхусилия проявляют лучшие качества человека).
У нас есть опыт работы с территорией, на которой было 18 уличных группировок, фактически – 18 банд. Мы организовали уличную социальную работу, в каждом районе было по четыре социальных работника – два уличных и два домашних. Эти два уличных социальных работника знали все банды (и банды знали их), у них хватило ума и хитрости контактировать с ними. Мы садились за стол и разговаривали, нам удавалось сделать их лидера своим союзником и через него проводить определенную идеологию. Самое главное – ничего не придумывать, надо слушать самих детей, выяснять, чего они хотят. В результате работы эти 18 банд стали 18-ю футбольными командами, которые между собой стали соревноваться – и выплескивали сильные эмоции. Местные главы управ им форму купили... Дети реализовывались... У многих наладились отношения в семьях.
Конечно, не существует никаких тотальных решений. Нельзя облагодетельствовать всех детей, можно облагодетельствовать Петю Иванова. И только при одном условии: если он сам того пожелает. Но это всегда вопрос нашего профессионализма и его ресурса.
Просто я предлагаю, чтобы государство не мешало творчеству. Само по себе государство на творчество не способно в принципе. Но государство или мешает творческому началу, или создаются определенные механизмы (пример – наш учебник), при которых государство начинает финансировать общественную инициативу. Потому что это технология, а государство может воспринять только технологию.
Скажем, у меня есть свои собственные ресурсы, свое понимание и стремление реформировать изнутри ту часть медицины, которая называется наркологией. Это получается с большим трудом, потому что систему реформировать всегда сложнее, нежели предоставить человеку реализоваться вне системы. Но если рассматривать все общество как ведомство, тогда все – сливай воду! Впрочем, это не что иное, как тоталитарное мышление. Если же верить в то, что общество в целом не есть ведомство, где есть начальник, ценные указания и т.д., но некое сообщество людей, которые свободно делегировали часть своих прав государству, если поверить в эту идеальную картину, то вы начинаете автоматически разрабатывать технологии восприятия творческого начала как элемента построения социальной политики. И это происходит сейчас на наших глазах, слепой только может не увидеть. 30% бюджета города Перми тратится сегодня через социальный заказ. Мы сами, мучительно и напряженно, разрабатывали эту концепцию социального заказа, когда через конкурсный механизм финансируются общественные инициативы, а не даются деньги ведомству.
Значит, у нас должно быть две веры. Первая – вера в творческое начало людей, которые в нашей стране живут, и вторая – что мы эволюционируем позитивно. Главным врагом того, что я делаю, является тоталитарное мышление. Причем не абстрактно тоталитарное, а то, которое реализуется через определенные государственные механизмы. Можно ли с ним бороться? Можно. Да, старая система продолжала и продолжает существовать – у нас по-прежнему монополия на социальную сферу со стороны государства. Сегодня мы еще далеки от преодоления этой монополии: просто перераспределяются денежные потоки.
В 1992 году я открыл первый в Москве приют. Даже слова "приют" тогда не было, была только интернатная система. Вначале было очень тяжело. В тюрьму меня попытались посадить, дело завели. И, вообще, было непонятно, что это я занимаюсь – может, педофил... Были у меня и внутренние враги, и внешние. Но, в конечном счете, дело было в моем собственном ресурсе и способности выживания. Я хорошо выживаю в экстремальных ситуациях. Это была экстремальная ситуация, и я в ней выжил. Приют функционирует, о нем есть книжка. Через приют "Дорога к дому" прошло полторы тысячи детей.
Придумывая этот приют, я сам писал нормы и стандарты, санитарные нормы и т.д. Меня же пытались обвинить в том, что я нарушаю законы. Но я доказал, что я занимаюсь не противозаконной, а беззаконной деятельностью, то есть деятельностью, не регламентированной законом, и просто нужны новые нормы. Сейчас это очень достойное заведение, которое в 2000 году посетила принцесса Анна. Все замечательно... Но этот проект сегодня мне неинтересен, потому что он состоялся.
Кстати, эта история – как раз технологический пример изменения ментальности. Была придумана технология, при которой инертная чиновничья ментальность прошла (правда, за 10 лет) путь от полного отрицания и прессинга до того, что приют стал нормой бюрократического мышления. Теперь не иметь приюты – неприлично. Их наплодили в городе. Что за приюты – это уже другой вопрос, признаюсь, не те, что я имел в виду...
