Основная трудность заключалась в том, что, как оказалось, система правосудия и в целом социальная сфера в российском обществе не готовы в полной мере к адаптации полученного в ходе пилотного проекта опыта. Прежде всего, к восприятию новой роли судьи по модели «французского» правосудия оказался не готов сам судебный департамент. Во-первых, предполагаемая специализация судей по делам несовершеннолетних является скорее условной. Несмотря на то, что Верховный суд дважды указывал на необходимость подобной специализации, механизмы реализации подобной задачи так и остались не оговорены. Как следствие, дополнительная подготовка судей осуществляется на местах с учетом тех возможностей и ресурсов (подчас достаточно скудных), которыми располагали суды. К тому же, из-за сильной загруженности, в большинстве случаев судьи, занимающиеся делами подростков, вынуждены рассматривать в «свободное» время и «взрослые» дела.
Во-вторых, как неоднократно отмечали эксперты, даже подготовленный судья не имеет возможности активно применять меры воспитательного характера в отношении несовершеннолетних: более 90 % выносимых решений были связаны только с лишением свободы – условным или реальным. Другие возможности практически не могут использоваться – отчасти из-за отсутствия в существующем законодательстве механизмов их реализации, отчасти из-за ущербности социальной инфраструктуры, которая могла бы заниматься судьбой несовершеннолетнего правонарушителя как до, так и после суда.
В сложившейся ситуации российский судья самим законом ограничен в выборе альтернативных способов воспитательного воздействия на подростка и проведения профилактической работы по модели французского суда. Предпринятые шаги на пути реформирования системы, в частности принятый в 1999 году закон «Об основах системы профилактики безнадзорности и правонарушений несовершеннолетних», не слишком изменили ситуацию. Прописав необходимые организационные моменты, законодатель обошел вниманием конкретные механизмы взаимодействия субъектов профилактики, которые являются залогом успешной профилактики и реабилитации.
И, самое главное, для принятия французской модели ювенальной юстиции в российской системе правосудия нет механизмов легализации статуса социального работника. Негативным следствием этого оказывалось снижение эффективности социальной работы из-за возникавших у социального работника конфликтов с инспекторами ПДН и адвокатами, которые зачастую рассматривали его как конкурента.
После окончания финансирования пилотного проекта международными фондами встал вопрос о дальнейшей судьбе проекта. На тот момент существовало несколько возможностей институционализации проекта: оставить социальную службу при суде, организовать независимую службу или отдать службу в руки городских властей. Первые две альтернативы не нашли поддержки и, в конечном счете, проект был передан в Городской Центр профилактики безнадзорности и наркозависимости несовершеннолетних при Комитете по молодежной политике (далее Центр) администрации Санкт-Петербурга. В результате подобного «межведомственного» перехода социальные работники приобрели автономию и независимость как от судов, так и от органов МВД, что имело принципиальное значение для дальнейшего развития проекта. В результате структурных условий дальнейшее развитие проекта определяли уже не столько категории французской модели ювенальной юстиции, сколько совершенно иные принципы организации социальной работы в сфере профилактики преступности несовершеннолетних.
